Не изменить себе. Мифы и легенды МГИМО

Версия для печати

Текст: Анастасия Татаринова.

Анатолий Торкунов более 15 лет возглавляет самый престижный вуз страны – МГИМО. И это не случайно. Поступив в 1967 году в этот институт, он ни разу не изменил себе и своей alma mater: куда бы жизнь ни забрасывала его на дипломатическую службу, он всегда возвращался в родные стены. Об элитарном образовании, золотой молодежи, романтике дипломатической службы и ее «наследствен­ности», о прошлом и будущем и о том, что волнует современного студента, мы решили поговорить с ним в преддверии нового учебного года.

- О том, чтобы поступить в один из самых престижных вузов страны «с улицы», и сейчас, и лет 20 назад го­ворили как об априори невозможном факте. Но зато о блате поступивших до сих пор ходят легенды, наверняка преувеличенные. Как считаете?
- Вот именно что преувеличенные. Я сам тут учился, однако не имею от­ношения к высокопоставленным ра­ботникам. Мои родители работали ин­женерами на ЗИЛе. Из тех, кто учился со мной, почти 40 процентов – демоби­лизованные из рядов Советской армии и студенты из разных уголков страны. На нашем курсе учился сын первого се­кретаря Московского горкома КПСС Гришина, были и дети сотрудников МИДа, в том числе послов и офицеров КГБ. Но они не составляли большин­ства. Эта мифология появилась пото­му, что тут действительно были «дети», но из 120 человек – от силы трое­четверо. Просто все знали их фамилии, они были известны стране.

- Расскажите про ваше детство. 
- Я входил в дворовую команду, за­нимался разными видами спорта. Как все ребята из района, бегал на развали­ны Симоновского монастыря. На ме­сте, где сегодня стадион «Торпедо», были болота, а чуть правее – разру­шенные военные склады. Детьми мы собирали там всякие гайки, болты, иногда даже находили фляжки и дру­гие предметы военного времени. Учил­ся в музыкальной школе, которую, правда, не закончил, играл в молодеж­ном театре и был всегда очень активен в школе. В аттестате было пять «четве­рок», остальные – «пятерки».

- Как же в голове паренька из про­стой инженерной семьи поселилась мысль поступить в МГИМО?
- Про этот институт узнал от своего товарища, который собирался туда по­ступать. Тогда был очень популярный фильм – «Посол Советского Союза», так что желание стать дипломатами было вполне естественным. Я начал за­ниматься с репетитором по английско­му языку, а по остальным предметам готовился сам. Сколько себя помню, был типичным гуманитарием, увлекал­ся историей, но всегда был твердо на­строен на практическое применение этих знаний. Так что выбор именно МГИМО в моей жизни не случаен.

- А тогда всех желающих допуска­ли к экзаменам?
-  Поступали по рекомендациям райкомов комсомола или партии. Я – не исключение. Поскольку в школе был секретарем комсомольской орга­низации класса, то там мне рекомен­дацию и дали, а потом подписали в райкоме. А вот ребятам из регионов требовалась еще и рекомендация об­кома партии. Иногородних студентов в МГИМО всегда было много, и сейчас их более 40 процентов. В 1991 году, за год до того как я стал ректором, отка­зались от практики рекомендаций.

–А вот разговоры о «наследствен­ной дипломатии» тоже миф и далеки от истины?
- Я категорически не согласен с тезисом о «наследственности» дипло­матической стези. Разве у Горчакова, Литвинова, Громыко, Добрынина бы­ли предки-дипломаты? Нет! Диплома­тия – вещь не для каждого, она требует сочетания эрудиции, широкого взгляда на мир и бюрократической дисципли­нированности, элементарной усидчи­вости, умения работать в рамках боль­шого слаженного механизма. Эти требования не так-то просто сочетать.

- Почему в институте вы выбрали корейский язык?
- Я не выбирал, и мои родители со­всем не обрадовались, когда получил его для изучения: хотели, чтобы у меня был язык полегче и поинтереснее. Да и мне самому думалось учить в край­нем случае японский или китайский. СССР в то время имел дипломатиче­ские отношения только с Северной Кореей, мы читали журнал «Корея» и хорошо представляли себе, что это за страна. Но теперь, по прошествии многих лет, я нисколько не жалею о полученной специализации: язык ин­тересный, а культура корейской циви­лизации уникальна. Результатом моей исследовательской работы, так или иначе связанной с проблемами Корей­ского полуострова, стало множество публикаций, в том числе книг, переве­денных на корейский, японский и ан­глийский языки.

– Но, согласитесь, сам институт был ведь в привилегированном положе­нии?
– По тем временам оно заключа­лось в возможности работать по очень интересной специальности, которая к тому же была связана с поездками за рубеж. А вот «привилегия» вылететь действительно была. У нас студентов отчисляли гораздо быстрее, чем из других вузов. В то время пока мои быв­шие одноклассники играли в футбол, ходили в поход и готовились к экзаме­нам, как обычно, только в период сес­сии, я ежедневно «долбил» два языка. Из тех, кто поступил, закончили МГИМО только 80 процентов.

– А какая-то параллельная жизнь у вас была? Не все же время вы с книж­ками проводили?
– После первого курса мы уехали в Сибирь, в Хакасию. Работали там по ирригации хакасских степей. Это ме­ста потрясающей красоты, главный фон – Саяны. С водой, правда, было туговато: озерцо грязноватое, и все. Но каждый вечер – капустники, пе­снопения, танцы, хотя девушек не хва­тало. Немного и сухой закон наруша­ли, в пределах нормы, конечно. Многие ребята так сердцем прикипели к этим местам, что даже сейчас ездят туда сплавляться на плотах. Летом мы ра­ботали в стройотрядах. А в зимнее время по стране читали лекции от об­щества «Знание». Читали минут по 40. И получали за это по шесть рублей.

– Кому же вы их читали?
– В Таганроге для шахтеров. Вста­вал в 6 часов утра, ехал вместе с ними в шахту, и перед тем как они уходили в забой, я и читал им лекции. В Новоси­бирской области – в основном по де­ревням. Люди на них узнавали чуть больше, чем можно было в то время прочитать в газетах или услышать по радио. А мы в свою очередь многое узнавали о стране. Так что воспомина­ния об этих поездках остались самые приятные. В общем, для семьи я обу­зой не был, свои материальные про­блемы решал сам.

- Могли ли вы предположить, что через какое-то время станете ректо­ром и так надолго?
- Нет, конечно. Но я и по специ­альности поработал в Северной Корее и США. И нынешняя работа доставля­ет мне удовольствие. Так что у меня уникальный случай – все возможно­сти реализовались.

– C Ким Ир Сеном встречались?
- Я не мог с ним лично встречаться, поскольку был младшим дипломатом. Но я его видел – в театре, на приемах. Он производил очень хорошее впечат­ление: такой крупный, с низким кра­сивым голосом и морем обаяния. Дру­гое дело – режим, который он создал. Но, знаете, в то время, когда я там рабо­тал, существовали еще надежды, что страна будет как-то развиваться. Тогда было очень много совместных строек. Корейцы были неголодными. Мясо они, конечно, ели не каждый день, но зато улыбались, и чувствовалось, что у них есть будущее.

- Можно ли сказать, что дипло­матия – профессия вежливых людей?
- Иногда бывают весьма резкие переговоры. Но я считаю, что люди, которые отвечают за принятие реше­ний, не связанных лично с ними, с их семьей, не имеют права публично про­являть свои эмоции. Это еще тради­ция российской дореволюционной дипломатии, которую, в свою очередь, переняла и советская дипломатия. Все советские министры иностранных дел с пиететом относились к Горчакову, одному из самых выдающихся россий­ских дипломатов.

- Как дипломаты «измеряют» ре­зультаты своего труда?
- Дипломатическая работа – это наука в ускоренном темпе. Когда тебе поручают написать справку или ана­литическую записку и дают на все про все одну ночь, то ты тогда в сумасшед­шем темпе начинаешь прокручивать в своей голове все, что ты знаешь, слы­шал или даже не слышал и не знаешь, но догадываешься об этом неким про­фессиональным чутьем. На выходе ты получаешь текст, о качестве которого сначала судит твое начальство, а по­том уже оценивают по внешнеполити­ческим шагам или шажкам твоей стра­ны иностранные партнеры. Конечно, этот результат не сиюминутный.

– А как насчет строгой регла­ментированности дипломатической службы? Трудно все время «держать себя в рамках»?
– В этом смысле мне много дала ра­бота в советском посольстве в Вашинг­тоне – с одной стороны, это ни с чем не сравнимый опыт профессионального и человеческого общения с такими кори­феями дипломатии, как А. Ф. Добры­нин, Ю. М. Воронцов, А. А. Бессмерт­ных. Полученные от них знания и умения я стараюсь привнести в универ­ситетскую жизнь МГИМО. С другой стороны, на дипломатической работе возникали и обратные связи. Как-то, в нарушение правил Госдепа для совет­ских дипломатов, я выбрался в подва­шингтонский молл на шопинг. Делать этого было нам нельзя, и настроение было, прямо скажем, нервное. Вдруг слышу возгласы на английском: «Про­фессор Торкунов! Пожалуйста, подо­ждите!» Проваливаюсь в собственные ботинки, но… ко мне подбегает мой бывший студент-монгол, жмет руку, радуется встрече. Я оживаю… Кстати, этот посетитель американского молла впоследствии стал одним из руководи­телей внешнеполитического ведомства Монголии.

– Что сегодня нужно, чтобы по­ступить к вам?
– Хорошо сдать ЕГЭ и тест по ан­глийскому языку. В этом году конкурс был порядка 20 человек на место. В значительной степени он был искус­ственным. Абитуриентам разрешили подавать документы в разные вузы, и к нам они приходили «до кучи».

– А вылететь легко?
– Главным образом за неуспевае­мость. Часто бывает так, что в инсти­туте человек есть, а на занятиях его нет. Что значит отсутствие на языко­вых занятиях? Пропускается тема, сю­жет, и потом студенту трудно это на­верстать.

– Сегодня много говорят, что с введе­нием ЕГЭ абитуриенты сильно измени­лись. Если не вдаваться в подробности, каков он, сегодняшний абитуриент?
–Совершенно точно, что в мое вре­мя читали больше. Но у нынешних есть компенсация – компьютер, о котором мы даже не мечтали. Так что я не очень понимаю современное брюзжание на тему, что, мол, студент не тот пошел. Мне как раз кажется, что в каких-то вопросах они гораздо более продвину­тые, чем мы были. И, конечно, суще­ствует довольно сильное расслоение. Некоторые ребята уже сейчас по своей подготовке соответствуют уровню сту­дентов первого курса: у них отличный язык, должный общекультурный уро­вень, кругозор. Другие же на их фоне смотрятся менее выигрышно, но мы стараемся среди абитуриентов оты­скать «звездочек», которые потом бу­дут задавать интеллектуальные, соци­альные параметры в студенческой среде. Очень много таких ребят посту­пает к нам из провинции.

– А каким студент будет завтра?
- Через 10 лет образование будет еще более синтетическим. Произойдет процесс сближения естественно-на­учного, инженерного и гуманитарного образования. Сегодня основные про­рывы и откровения случаются на стыке наук, и даже прорывы в технологиях возможны только в том случае, если люди, этим занимающиеся, обладают суммой гуманитарных знаний. Смысл высшей школы в том, чтобы давать те знания, которые наиболее востребова­ны сегодня и дают возможность загля­нуть вперед. Общая замена комплекса знаний осуществляется каждые 10 лет, а раньше это происходило только каж­дые 50–70 лет. Следовательно, обнов­лять свои знания надо очень быстро, а для этого нужны база и умение учить­ся. Тем не менее не устаю повторять: помимо профессоров и новейших посо­бий по дипломатии или бизнесу суще­ствуют еще Шекспир, Толстой и До­стоевский!

- Сейчас очень много говорят об инновационном образовании…
- Хотя еще не совсем ясно, как это будет выглядеть. Хотелось бы, чтобы МГИМО стал исследовательским уни­верситетом, чтобы вся профессура за­нималась самыми актуальными иссле­дованиями в самых востребованных на сегодняшний день направлениях. Хо­телось бы максимально использовать новые методики преподавания, кото­рые можно применять в инновацион­ных курсах. Каждый студент, даже са­мый слабенький, должен получить соответствующий набор знаний и уме­ний, чтобы выплыть в трудное эконо­мическое время. Это минимум.

– А максимум?
– Будем, конечно, бороться за то, чтобы войти в рейтинг 20–30 лучших вузов мира, хотя нужно иметь в виду, что мы не классический университет, у нас нет естественно-научных специ­альностей. Один параметр вузов пер­вых линеек мы уже давно выполни­ли – это наличие 20 процентов ино­странных студентов из 63 стран мира. Открыто много совместных магистра­тур, учебных проектов с вузами Фран­ции, Германии, Италии, США, на по­вестке дня открытие магистратуры с Китаем. Подумываем и об открытии факультета психологии. Сегодня это очень важное направление, причем оно касается практически всех отрас­лей и знаний, и практического произ­водства. То есть речь идет о том, чтобы мы сумели воспитать предста­вителей инновационного класса, спо­собных получать и производить новые знания и преобразовывать эти знания в реальный продукт, главным образом в рыночный. А если речь идет о ди­пломатии или госуправлении, то не совсем рыночный, но тем не менее ре­альный практический продукт.

- В вашем вузе введено понятие «рейтинг студента». Что это такое?
- Он уже два года существует и соз­дан в добавление к нашим требованиям о воспитании в студентах личностных качеств и активной жизненной пози­ции. Мы используем международный опыт, хотя там рейтинг студентов свя­зан только с успеваемостью. У нас это более широкое понятие. Причем речь идет об абсолютно открытой информа­ции. На нашем сайте можно посмо­треть рейтинг лучших студентов. Мак­симально они набирают 100 баллов. Но успеваемость тех, у кого рейтинг  меньше 50 баллов, можно посмотреть, только набрав номер зачетной книжки.

- А какими критериями опреде­ляется рейтинг студента?
- Учебой, посещаемостью, актив­ностью на семинарах, участием в обще­ственной жизни и в спорте, качествами, которые оценивают преподаватели. Главное – качество знаний, которые получает студент. Когда мы отправля­ем студента на семинары, стажировки, конференции, всегда указываем его рейтинг. В итоге повышается мотива­ция учебы в университете.

- А что вы можете сказать роди­телям, которые всеми правдами и неправдами пытаются запихнуть ребенка в МГИМО?
- Приличное образование сегодня можно получить и в любом другом вузе, где нет такого напряженного гра­фика учебы, как у нас, и не надо тра­тить столько времени на подготовку. У нас же все очень строго: три занятия студент пропускает – декану пишут докладную записку, 30 часов пропу­сков без уважительных причин – от­числение... Одним словом, надо выби­рать вуз с учетом особенностей ребенка, без оглядки на пафосность его названия. Например, наша кавэ­эновская команда до определенного уровня в состязаниях доходит, а потом вдруг исчезает. Да все потому, что сво­бодного времени на репетиции у ребят не остается. Если вы учите китайский, или корейский, или специальный ан­глийский, вы не можете пропустить ни одного занятия, ни одного дня са­моподготовки. Малейший пропуск вызывает «проседание», и наверсты­вать упущенное потом крайне сложно. Должен отметить, что у нас есть по­рядка 700 человек, которые учат тре­тий язык, но есть и такие студенты, которые «проседают» с одним. Иногда по итогам сессии мне приходится по 100 человек отчислять. А это всегда драмы. Но и я ничего не могу поделать, потому что эти студенты после поло­женных попыток не смогли пересдать свои задолженности. Кстати, могу привести в качестве примера опять же ребят-медалистов, которые поступи­ли к нам из столичной школы с углу­бленным изучением китайского язы­ка. У них был достаточно слабый английский, потому что все годы они делали упор на китайский язык. Но в течение небольшого времени сумели наверстать и английский, потому что есть привычка учиться.

- Вы просто какой-то концлагерь нарисовали. Наверняка ведь все не так уж страшно…
- Конечно, нет. Хотя не могу ска­зать, что я уж очень сильно утрирую. Некоторые студенты даже рассматривают институт как своего рода клуб. Я как раз за то, чтобы МГИМО стал для них вторым домом, клубом, но не за счет учебы. Ты отзанимался поло­женное время – дальше иди в кафе, библиотеку, спортивный зал, просто общайся в свое удовольствие. У нас, кстати, залов для «кофепития» – не­счетное число. Я прекрасно понимаю, что ребятам надо дать возможность себя самореализовать – в рок-группе ли, в студенческом театре, КВНе, спортивной команде или студенче­ском исследовательском центре. Сколько есть молодых людей с талан­тами, не связанными непосредственно с их профессией: они пишут стихи, со­чиняют музыку, поют! Хотелось бы, чтобы все это реализовывалось в сте­нах вуза. Я, к сожалению, пока не до­волен тем, как это делается у нас.

- А у вас-то лично остается сво­бодное время?
- Если у человека нет свободного времени, то вообще непонятно, зачем человек живет. Надо как-то организо­вывать себя, чтобы уметь насладиться жизнью. Именно поэтому стараюсь ни­чего не делать в воскресенье. Только отдых, сауна, прогулки, приятное чте­ние... Я очень люблю собираться в ком­пании друзей, с которыми мы учились, работали вместе. Раз-два в неделю мы с женой Ириной обязательно проводим время с моей дочерью, ее мужем и с внуком. Вместе ездим отдыхать: я лю­блю море, а зимой – Подмосковье или Кисловодск. Всей семьей мы коллек­ционируем кузнецовские фигуры и со­ветский фарфор. Нашу большую уже коллекцию начали собирать много лет назад. Теперь эти предметы стали ра­ритетом. Конечно, в первую очередь жена этим занимается. Она очень лю­бит кузнецовские фигурки. У нас боль­шая библиотека, однако большую часть специальной литературы я держу на работе, потому что дома практически уже нет места. Есть надежда когда­нибудь прочитать все, но, видимо, это только мечты.

– Дочь пошла по вашим стопам?
– В некотором роде. Она юрист, преподает на кафедре европейского права у нас в университете, защитила диссертацию по проблематике Евро­пейского суда по правам человека в Страсбурге, где одно время работала.

– У вас широкий круг общения?
– У выпускников МГИМО очень развит дух корпоративности. Мы все до сих пор дружим. Даже есть специ­альный фонд, куда мы собираем день­ги на случай помощи кому-нибудь. У меня много приятелей и друзей из творческой интеллигенции.

– Говорят, вы любите балет?..
– Нет, как раз к балету я особого пиетета не испытываю, больше люблю драматические театры. Но в Большой хожу часто, потому что его директор мой приятель. В юности одно время хо­тел поступать в театральное училище. В зиловском молодежном театре играл Чацкого, каких-то шпионов. Когда-то моим самым любимым театром был товстоноговский БДТ. Несколько раз я даже специально ездил в Ленинград на его спектакли. Сейчас очень люблю «Современник», «Ленком», табаков­ский МХТ. С Ширвиндтом дружу.

– У вас так много знакомых ре­жиссеров. Может быть, стоит попро­бовать уговорить их и сыграть на про­фессиональной сцене?
– Ну что вы! Нет. Я достаточно здесь играю, чтобы еще на сцену выходить.