Самозащита
С Новым 2016 годом!Персона номераОсобый репортажПрямая речьЗавтрак с чемпиономСюжет человека
Генеральная линияТурнирыТурнирыТурнирыТурнирыТурниры
Федерация самбо Москвы Фонд поддержки и развития самбо Российский Союз Боевых Искусств
On-line подписка On-line голосование Подписка на новости О журнале Где купить Редакция журнала Вакансии Для рекламодателей Media Kit Выставки Партнеры Журналу «Самозащита без оружия» - 10 лет «Самозащита без оружия» в Raff House
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо

Быть честным перед вечностью

Текст: Мария Абельян.
Фото: Влад Волков.

Восточные единоборства предназначены не только для изучения приемов рукопашной, но и для совершенствования духа. Именно этот навык и сослужил знаменитому российскому скульптору и обладателю черного пояса по карате Александру Рукавишникову отличную службу. Скульптор в третьем поколении, выходец из купеческой семьи и ученик легендарного мастера карате Алексея Штурмина, Александр Иулианович нашел свой стиль на стыке боевых и изобразительных искусств.

Биография:

  • Александр Иулианович Рукавишников
  • Народный художник России, заслуженный художник РСФСР (1984) и Киргизской ССР (1984), член президиума, действительный член Российской академии художеств, профессор. Мастер монументальных и станковых композиций, скульптурных портретов.
  • Родился 2 октября 1950 г. в Москве, в семье скульпторов Иулиана Рукавишникова и Ангелины Филипповой. В 1974 г. окончил Московский государственный художественный институт имени В.И. Сурикова (мастерская Л.Е. Кербеля). За работу «Северный рыбак» получил диплом с отличием. В том же году стал членом Союза художников СССР. В 1976 г. его произведения «Микеланджело» и «Бригада» были отмечены премией Ленинского комсомола. В 1978 г. была сделана монументально-декоративная композиция «Фонтан» для гостиницы «Орленок» в Москве.
  • Широкую известность скульптору принесла работа над памятником Владимиру Высоцкому, установленным в 1984 г. на могиле поэта на Ваганьковском кладбище. За эту работу, а также за скульптуру «Бригада» и композиции «Карате» и «Кью-до» в 1982 г. награжден серебряной медалью Академии художеств СССР.
  • В 1970-х гг. занимался в Центральной школе карате под руководством Алексея Штурмина, основоположника советской школы карате, в 1974 г. стал обладателем черного пояса по стилю сэнэ (знак совершенства). С 1990 г. является президентом Федерации карате города Москвы. Стал автором цикла работ, посвященных спорту: «Боксер», «Борцы», «Тейк-вон-до» (1976), «Сумо» (1979), а скульптура «Инструктор по карате Виталий Пак» (1977) была приобретена Государственной Третьяковской галереей.
    С 1994 г. руководит персональной скульптурной мастерской, а с 1993 г. возглавляет кафедру скульптуры Московского государственного академического художественного института имени В.И. Сурикова, профессор.
  • В 1996 г. за выставку работ трех поколений скульпторов Рукавишниковых Александр и Иулиан Рукавишниковы награждены золотыми медалями Российской академии художеств.
    В 1999 г. вместе с сыном Филиппом создали памятник Владимиру Набокову, который был передан в дар городу Монтре (Швейцария), где жил писатель.
  • Среди основных работ, установленных в Москве: «Нулевой километр» — мемориальный знак начала российских дорог на Красной площади (1996); памятник Юрию Никулину на Цветном бульваре (2000); Федору Достоевскому у Российской государственной библиотеки (1997), Александру II — царю-освободителю (2005); Михаилу Шолохову (2007), Мстиславу Ростроповичу (2012), композиция «Спартак» (2014) и др.
  • Александр Рукавишников — постоянный участник всероссийских и международных художественных выставок. В 1988 г. представлял СССР на Всемирном арт-симпозиуме в Сеуле (Южная Корея). Персональные выставки прошли в Центральном доме художника и в залах Российской академии художеств в Москве, Музее современного искусства Нассау (США), Галерее Дилеманна (Бельгия), в других музеях и выставочных залах мира.
  • Работы Александра Рукавишникова хранятся в собраниях Третьяковской галереи, Русского музея, музея Людвига, Siemens, Hermes, John Wilson, многочисленных частных и корпоративных коллекциях.
  • С 1997 г. является членом Президентской комиссии по культуре. Награжден орденами Дружбы, Почета, «Знак Почета».
    Живет и работает в Москве.

Александр Иулианович, связывает ли вас сегодня что-то с Нижним Новгородом, где фамилия купцов Рукавишниковых значит примерно то же самое, что Третьяковых для Москвы?
— Я нечасто там бываю. Есть люди, которые занимаются наследием рода Рукавишниковых, в том числе сохранением того, что осталось от имения Подвязье в 100 километ­рах от Нижнего, оно было признано в свое время лучшим имением России. А что меня с этим городом связывает... Мы с отцом еще в советское время сделали для Нижнего Новгорода памятник летчику Петру Нестерову. Долго не могли согласовать, во что его одеть — он же был белогвардейцем. Но потом все-таки разрешили поставить его в белогвардейской форме. А недавно оттуда ко мне приезжал архитектор Виктор Быков, у которого есть некоторые идеи для совместной работы. И мне это приятно — все-таки родина предков.
Нижний Новгород всегда был прогрессивным местом, а Нижегородская ярмарка по значимости приравнивалась к Лейпцигской. Хотелось бы на собственном примере, как говорил Сергий Радонежский, сделать для города какие-то современные приличные вещи, за которые бы не было стыдно. Потому что, честно говоря, качество скульптуры в России катастрофическое. Циничные люди зарабатывают деньги, а жители стали заложниками этой ситуации.

Как удалось вашему деду Митрофану Сергеевичу Рукавишникову, человеку из богатейшего купеческого рода, стать известным скульптором при советской власти? Как и его брату, поэту Ивану Рукавишникову.
— Деда я не застал, так как родился в 1950 году, а он умер в 1946-м. Знал его по рассказам, записям, рисункам, скульптурам. Он был вольнослушателем в римском университете на факультете скульптуры, в Москве учился у Сергея Конёнкова. А вот адаптироваться, как мне рассказывал отец, у него не очень-то получилось. Жили плохо, тяжело. Он работал скульптором, но его работы переводились в материал уже моим отцом и мной, потому что все было из гипса или дерева — материалов, которые, видимо, еще можно было достать. Он всегда повторял моему отцу одну фразу: «Иулиан, не обрастай». Имелось в виду имуществом. Немного с Булгаковым перекликается, а они, кстати, жили в одном дворе, на Большой Садовой. Дед (как и его брат Иван) был из очень состоятельной семьи, а революция его натолкнула на философское отношение к жизни, он осознал мимолетность и зыбкость богатства.

Иулиан Митрофанович последовал его совету?
— Нет, к сожалению. Мама моя, Алла Филиппова, тоже скульптор, все время говорила про нас: «Ах, эти купчины!» Отец любил красивые вещи и все время чего-то строил, и я тоже пошел в него. Немного наивно так говорить, но, видимо, есть что-то купеческое у нас в крови.

У вас были сомнения относительно выбора жизненного пути?
— Сомнений не было: как дети циркачей воспитываются в цирке, так и я рос в мастерской среди гипса и мраморщиков. Эта среда меня сформировала, я даже не мог предположить, что стану кем-то другим — только скульптором.

Сын тоже пошел по вашим стопам?
— В меньшей степени. Он, конечно, занимается скульптурой, но без фанатизма, его больше привлекает графика, работа на плоскости. А для меня скульптура — самая приятная и органичная деятельность. Вообще, главное, что есть в моей жизни, — это творчество. А правильно ли мы выбираем путь — тут только Бог ведает. Моя задача быть честным перед вечностью, перед Вселенной, делать свое дело, а не спешить, не гоняться за сиюминутными радостями и бумажками. Мой подход перекликается с принципом акмеистов и заключается в постоянном движении к высшей точке мастерства.

Вы еще не достигли своего акме в искусстве?
— Это интересный момент. В дзен-буддизме есть понятие просветления, сатори, когда ты поднимаешься на другую ступень и начинаешь вдруг понимать, как все устроено. Я переживал такое состояние в изобразительном искусстве несколько раз. Очень странное чувство: тебе кажется, что ты уже десять лет назад все понял, а вдруг — раз, и переходишь на новый уровень. Не так давно это опять со мной произошло. Какое-то озарение, как будто родился заново с бóльшим опытом. Причем это всегда во время работы происходит. В боевых искусствах мне не довелось испытать подобного просветления, но там я и не достиг особых высот.

И все-таки вы были одним из пионеров отечественного карате. Расскажите, как вы пришли в Центральную школу?
— Меня познакомил со Штурминым Иван Локтионов, сын художника Александра Локтионова. Ваня был ярким представителем богемы, высоким, два метра с чем-то, с разбросанными движениями, немного напоминающими сенбернара, играл на гитаре, пел. Мы с ним встретились в Крыму, в Гурзуфе, где он как-то рассказал ребятам, что у него есть близкий друг — мастер карате. А в то время был бум — все пытались этим заниматься, но никто не знал, что это такое. Все что-то придумывали, делали вид, судили о карате по кино, по книжкам. И вот Иван привел меня в первый раз на Маяковку, где был клуб. Я туда вошел одним человеком, а вышел совершенно другим. Сам Алексей Штурмин и несколько человек, которые занимались в зале, атмосфера — меня просто срезало, так мне все это понравилось.

Вы же до этого занимались боксом?
— Да, тренировался у Льва Сегаловича, но особых результатов я там не достиг. Начал лет в 12, причем мне не давали справку по здоровью — сердце было плохое. Пришлось пойти на обман, и меня приняли. Лев Маркович был хорошим мастером и учителем, к каждому относился индивидуально. Но после его тренировок я ходил с разбитой физиономией. А вот от карате ощущения были совершенно другие — я чувствовал подъем и одухотворенность. Хотя из любого зала выходишь в хорошем расположении духа. Штурмин отнесся ко мне по-дружески, как, наверное, и ко всем — он очень хороший человек. Мы стали друзьями, и сейчас дружим, что для меня большая честь. Он меня сразу принял в группу, я втянулся и быстро стал показывать результаты. Видимо, сильное желание сыграло роль.

Почему именно карате обрело такую популярность? В одном из интервью вы сказали, что интерес к карате отчасти объяснялся его запретностью. Насколько для вас этот фактор имел значение?
— Как и всех, меня привлекала тайна, атмосфера. Люди с восточной внешностью представлялись мне великими мастерами карате. В Советском Союзе многие вещи и явления приобретали преувеличенно высокую ценность. Рок-музыка, книги (Владимира Набокова, Генри Миллера и т. д.), боевые искусства, философия, восточная атрибутика — ничего нельзя, ничего нет, но все обладает особой притягательностью. Когда кто-то привозил фильм о карате, неважно, хороший или плохой, мы собирались и ­смотрели. При помощи искусственного дефицита можно заставить человека полюбить что угодно. Люди прилагали огромные усилия, чтобы собирать коллекции пластинок: обменивали, доставали, перекупали. А потом все это закончилось. Трагедия! У меня есть знакомый, который с огромным трудом собрал 500 пластинок. А сейчас он может поехать за границу и там купить за 1000 долларов такую же коллекцию.

Когда вы получили черный пояс?
— В 1968 году я поступил в институт, через два года начал тренироваться, а через четыре получил черный пояс. Считается, что очень быстро, тогда много об этом говорилось. Получается где-то в 1974 году, в 24 года.

А кто первым стал обладателем черного пояса?
— Тадеуш Касьянов, который был старше Штурмина и выполнял роль сэмпая, как в школах Японии и Китая. История его знакомства со Штурминым очень трогательная. Он работал водителем и однажды подвозил Алексея, они разговорились, да так, что поругались и решили встретиться, чтобы выяснить отношения. Тадеуш уже чем-то занимался, боксом, кажется. Леша показал ему несколько приемов, а Касьянов стал за ним ходить и просить научить. С этого и началась школа.

Чем карате было для вас тогда и чем является сейчас?
— Я, может быть, выдумщик, но карате научило меня внутренне перевоплощаться. Умение представить себя на какое-то мгновение персонажем, которого ты изображаешь, дает хорошие результаты. Ты все время переключаешься с позиции благополучно работающего рационального ремесленника, приобретаешь другую внутреннюю эмоциональную наполненность и работаешь как другое существо. Это важно и в боевых искусствах. Всегда видно, кто понимает этот принцип, а кто нет. Странность и потусторонность шокируют, пугают и помогают побеждать противника.

Вас называли Летающим слоном. А как бы вы назвали себя сейчас, как вы видите себя со стороны?
— Летающий слон на пенсии. (Смеется.) Если серьезно, я все время ­перевоплощаюсь, делая большие работы. Тут очень важно понимать, о чем речь. Например, когда я работал над памятником Мстиславу Ростроповичу, несмотря на его кажущуюся реалистичность, я многое придумал. Нельзя просто посадить натурщика, надеть на него фрак и слепить образ. В строении фигуры там почти нет ничего реалистичного, хотя внешне это человек с головой, руками и ногами. А вот в прошлом году мы сделали 25-метровую композицию «Спартак», которая стоит у стадиона «Открытие Арена» в Тушино. Она интересна для России нереалистичностью. Без перевоплощения сделать такую вещь сложно. Но другие великие скульпторы XX века — Марино Марини, Генри Мур, Ханс Арп — иначе достигали того, о чем я говорю. Это их тайна.

Сергей Параджанов считал гением того режиссера, принцип работы которого он не мог понять. Например, Бергман для него оставался загадкой, а Феллини был ему более понятен и близок. У вас похожие чувства в скульптуре, вы считаете гениями тех, принцип работы которых для вас недосягаем?
— Нет больше таких скульпторов. Для меня большое счастье увидеть что-то такое, что может меня удивить. Конечно, я остаюсь в восторге от работ древнегреческих скульп­торов, от египетских сфинксов, индонезийского искусства, много можно перечислять. А вот чтобы было непонятно, как оно сделано, такого нет. К сожалению, многие великие со временем перестают восприниматься с трепетом. Например, Леонардо да Винчи — здорово, но понятно.

В одном из интервью вы говорили, что карате научило вас в первую очередь выдержке. Но разве карате — это не искусство боя?
— Как раз людей с выдержкой я считаю настоящими мастерами боевых искусств. Таких, как Алексей Борисович Штурмин и один из наших учеников, который начинал тренироваться у меня, потом у Леши, а затем превзошел нас всех, — Сергей Шаповалов. В принципе, зазнайки и хвастуны в конце концов всегда оказываются проигравшими. И в изобразительном искусстве то же самое. Я смотрю на ребят, как они развиваются в ИЗО, какими приходят. Сразу никогда не угадаешь, кто кем будет. А потом понимаешь, насколько справедливо и логично распоряжается судьба. И очень приятно, что у нас именно такой учитель — Алексей Штурмин, настоящий мастер, которому не надо ничего из себя изображать.

Боевые искусства — это действительно искусства, они как-то соотносятся с изобразительными?
— Я могу сказать как теоретик, так как все-таки не достиг мастерства в боевых искусствах. В силу того, что нас было мало, мы были первопроходцами, я заглянул в тот мир, я с ним живу, но понимаю свой скромный уровень. Ну был когда-то Летающий слон… Я смотрю сейчас турниры К-1, бои без правил — там серьезные люди, они всю жизнь этому отдали, как можно меня с ними сравнивать. Правда, был период, когда мы с друзьями тренировались часов по восемь каждый день, кимоно даже не успевали высыхать. Конечно, Штурмин говорил нам и объяснял всегда, что базовая техника должна быть безупречной и хорошо бы ее не только у одного мастера взять. И, безусловно, он прав в том, что ученику ты передаешь только основы, а потом птенцы, вылетев из твоего гнезда, должны обретать собственный стиль.
Помню свой бой с англичанином, он придумал себе такой особый грязный обезьяний стиль. С ним было сложно, непривычно.
Я все время стараюсь использовать это знание в своих занятиях искусством. Звучит странно, но ведь судят по результатам. У меня при достаточно хаотичном и субъективном преподавании неплохие результаты: я вижу достойные дипломные работы, есть ребята, которые превратились в настоящих больших художников.

Существуют сегодня художественные стили в скульптуре?
— Конечно, например, долгое время все были помешаны на минимализме в дизайне и архитектуре, но недавно я видел книгу под названием «Максимализм» — обратная сторона минимализма, хаос излишеств. Стиль — это первая попытка куда-то встроиться, и есть в этом какой-то паразитический момент. Если художник однажды сказал, что он кубист, то теперь вынужден всегда работать в этом направлении? Галерея тоже диктует: «Ты нам интересен в таком стиле». Но есть другой уровень понимания стиля, более серьезный, когда тебя узнают: «А, это Арнальдо Помодоро!». Или: «Скульптура напоминает Марино Марини, действительно, это он». Это выше, чем стиль.

Насколько для художника важна фантазия?
— Она разная бывает. Фантазия, юмор — опасная грань, сложная. Например, соц-арт, где все построено на вывесках, ошметках социалистического строя. Это как-то недостойно. Павел Филонов хорошо сказал о фантазии в искусстве: художник — это исследователь, который должен уметь воспринимать мир не только глазами человека, а, например, представлять, что видит муха, сидя на окне или на брюхе лошади вверх ногами. Представляй, развивай. Я пользовался этим, но в таких упражнениях нужно понимать меру, чтобы не скатиться в хохму, что часто случается с актуальным искусством. Там иногда бывает достаточно понять, в чем прикол, шутка. Прикол есть, а где искусство?

У вас в Солнечногорске есть собственный завод — вам поступает такой поток заказов, что удается нагружать целый завод работой?
— Это не целый завод, а скорее цех на заводе, где делают сетку, мы там построили литеечку. Сейчас тишина, видимо, кризис. Честно говоря, меня это только радует: когда с заказами плохо, я творчеством занимаюсь. Много задумок, есть большие вещи, до которых в других обстоятельствах руки так и не дошли бы. Работаю для себя и для Него.

Как у вас рождается замысел?
— Как у Ахматовой, «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Это загадочный процесс, наталкивают странные вещи, сцены, предметы. Наталкивают сюрреалистическим образом. Не буквально — увидел сценку, пришел и сделал. Для того чтобы не забывать ход творческого процесса, я веду дневник и своим студентам советую это делать. У меня эти тетрадочки сохранились еще с тех пор, как я начал заниматься карате. А сейчас смотришь: такие наивные мысли были, например, когда я делал Высоцкого на Ваганьково.

Не планируете издать?
— Да все с ума сойдут — в них не разберешься. Но какие-то выжимки хочу опубликовать, даже название придумали со Штурминым, полушутливое со словами «руководство» и «рукоприкладство». Это такой формат, где воспоминания перемежаются с советами молодым людям, которые занимаются изобразительными и боевыми искусствами.

У вас есть свои любимые работы?
— Есть скульптуры, которыми я горжусь. Одна из последних — «Спартак», мне кажется, что она удачная получилась. Легче выбрать нелюбимые — допустимые, но посредственные. Но мое мнение не совпадает с мнением людей. Для них очень важно, кого ты изображаешь: считается, например, что памятник Никулину хороший, а Достоевскому — не очень.

Что главное в скульптуре? Как ее оценивать простому человеку?
— Надо больше смотреть, причем расширить диапазон. Недавно приятель, Джангир Шахмурадов, сильный мастер по карате, подарил мне книжку, которая называется «30 тысяч лет искусства». В Китае в XVIII веке до нашей эры делали вещи из бронзы невероятной красоты. А когда мы учились, история искусств начиналась с Египта, Месопотамию и ассирийский рельеф немножко затрагивали, затем шли Древняя Греция и Возрождение. Но не было Ирана, Сирии и других цивилизаций, которые создали немыслимые вещи. ­Например, звериный стиль древних славян. Чем больше ты знаешь, тем больше подготовлен к тому, чтобы оценивать произведение скульптуры. А не так, как мне один человек сказал: «Микеланджело хороший, потому что у его статуй все жилки видны».

Вы автор памятника Виктору Афанасьевичу Спиридонову, одному из основателей самбо. Его могила была обнаружена на Ваганьковском кладбище только в 2011 году, а памятник поставили уже в 2012-м…
— Да, Спиридонову мы поставили надгробный памятник благодаря Давиду Рудману. Он оказался очень приятным человеком, искренне любящим самбо. Взялся за это дело и довел до конца.

Буквально на днях появилась новость о том, что ваш скандальный памятник Булгакову все-таки установят в 2016 году. Это так?
— История длится уже лет 15. Был конкурс, мы с архитекторами Сергеем Шаровым и Александром Кузьминым его выиграли. Потом местные жители начали проявлять недовольство, нанимали пенсионеров, платили деньги за пикеты, какие-то листовки распространяли, где было написано, что пруд осушат, замостят, внизу сделают подземный гараж, сверху поставят 70-метровый примус, а на нем будет сидеть сатана. Ходили с этими листовками по квартирам. Знаете, если бы мне показали такой проект, я тоже выступил бы против. Но наша идея была другой.
Мы уже начали строить, очистили пруд, холодильники какие-то оттуда достали и другой мусор. Затем стройку остановили, но фрагменты у меня остались, так как частично они были оплачены из бюджета Москвы, а частично не оплачены до сих пор. Я их сделал в бронзе, чтобы не пропало. Архитектура была очень интересная, необычная, но того памятника уже не будет.
Николай Голубев, директор музея «Булгаковский дом» на Большой Садовой, хочет в следующем году, к 125-летию Михаила Булгакова, расставить остатки прежней роскоши по пути от «нехорошей квартиры», где жил писатель, до Патриарших прудов и назвать это «Тропой Булгакова». Мне предлагали раньше поставить одного Булгакова, но это невозможно, так как памятник задуман в композиции с другими фигурами, там есть тектоника, ритмы. А сейчас они просят все-таки разбить памятник на несколько групп: одни будут представлять потусторонние силы, другие — библейскую историю и так далее.

Воланда на примусе мы не увидим?
— Нет, конечно. Ни примуса, ни Ершалаима не будет, а чертовщина у нас тоже, между прочим, продумана. Например, в романе есть такой персонаж, как Азазелло. Азазель — это демон безводной пустыни, демон-убийца. Его нет в нашем памятнике, чтобы не засорять психосферу Москвы. Воланд представлен машиной с грачом за рулем, а Коровьев и Бегемот — всего лишь наказанные люди. Коровьев когда-то неудачно пошутил, поэтому он обречен все время шутить. Это нестрашные персонажи.

Как вы относитесь к тому, что меняется место установки?
— Дикость, конечно. В любой стране может такое произойти, но у нас особенно легкое отношение к перестановке памятников. С Гоголем была вопиющая история — в советское время решили, что он должен быть больше оптимистом, чем пессимистом. Поэтому гениальный, на мой взгляд, памятник работы Николая Андреева перенесли с Гоголевского бульвара во дворик дома, где писатель жил последние четыре года. При этом на бульваре остались фонари в стиле модерн от андреевского памятника, и туда поставили мажора-Гоголя. Да еще сделали надпись: «Великому русскому художнику слова Николаю Васильевичу Гоголю от правительства Советского Союза». Советскому правительству не надо было беспокоиться, чтобы что-то подарить Гоголю, он самодостаточен.

Можно спросить о ваших предпочтениях из классики?
— Фидий.

А из современных?
— Интересные вещи делает Аниш Капур: у него технологии выходят на первое место — пузыри из нержавейки, в которых отражается мостовая. Технологически у нас это невозможно, да и ставить такое пока не созрели. В Европе по-другому относятся к скульптуре, чем у нас. Здесь на предложение слепить портрет мне часто отвечают: «Может быть, еще рано, я еще поживу».

В одном из интервью вы отмечали, что в советское время скульптура была плохо развита. Почему? Какая ситуация сейчас?
— Сегодня хуже, в Советском Союзе был посредственный, но крепкий реализм. Была система художественных советов, тоскливая, нелюбимая мной, но все-таки более профессиональная. Сейчас много аферистов.

Почему они не отсеиваются?
— Не существует системы оценки. Есть эрудированные люди, но их единицы. Лозунг «Искусство принадлежит народу» не работает — оно, может быть, и принадлежит, но народ часто не различает, что хорошо, что плохо. Ему надо правильно преподносить произведения искусства.

Расскажите о ваших домашних питомцах — кто у вас сейчас есть? Что вам дает общение с животными?
— У меня две лошади, а собак много: в общей сложности восемь в мастерской и на даче. Есть две маленькие собачки Карл и Тюбик, остальные побольше, две из приютов. Хорошие ребята, создают приятную атмосферу: ты работаешь, а они валяются и думают, что тоже работают. Когда рабочий день окончен, я выключаю музыку, складываю инструмент, — тогда они вздыхают и встают с ощущением завершенного дела. Лошади — тракен и владимирский тяж. Кстати, очень изящный. Приятно осенью проехаться верхом, вряд ли с чем-то можно сравнить это единение с природой и другим существом.
Еще, если говорить о мистике, они очень непохожи, лошади и собаки, но у всех есть какие-то способности, недоступные нам, людям. Пустое поле, никого нет, а лошадь что-то чувствует, слышит, и не заставишь ее идти, если она не хочет. Собаки более логичные существа. Некоторые считают, что лошади не очень умные, но я не согласен, думаю, они более интуитивные. У нас интуиция в какой-то степени утрачена, заменена разумом, а у них сохранилась.

Что такое счастье?
— Мне очень нравится бунинское определение: счастье — это когда ты отражаешься в зрачке лошади и понимаешь, что она считает тебя своим.

Авторизация
Логин:
Пароль:
Войти

1 (78) 2016
Номер 1 (78) 2016

Краткий анонс:
С Новым 2016 годом!Быть честным перед вечностьюРождение самолётаКаждому времени - свои героиПревосходство горцаВосставшая из пеплаСекретное оружиеБлиже к экваторуГенеральная репетицияЧемпионат специального назначенияВысокий уровеньТак держать!
127051, г. Москва, 1-Колобовский переулок, дом 19, строение 2
Тел.: +7 (977) 777-99-69
E-mail: mail@samoz.ru
Internet: www.samoz.ru
Главная | Новости издания | Текущий номер | Секция самбо | Архив номеров | On-line сервисы | Контакты | Полезные ссылки
Rambler's Top100
Array